свои гнусные похождения. Она, Клер, вошла в его жизнь случайно и на короткий срок, и вместо того, чтобы вздыхать по нему, словно влюбленная коровница, должна подумать о том, как пережить предстоящие три месяца без ущерба для своего достоинства и репутации.
И все же… все же его вид будит в ней чувства, которых она никогда прежде не знала.
Клер машинально отступила в лес и нетвердым шагом направилась к лошадям. Чувствуя себя слабой и невыносимо одинокой, она обняла теплую шею Ронды и уткнулась в нее лицом. Стало быть, гибельные чары Никласа Дэйвиса действуют и на нее. Какой ужас! Когда Клер приняла его вызов, она считала себя слишком сильной и добродетельной, чтобы поддаться слабостям плоти. Но всего лишь несколько часов, проведенных в его обществе, поселили в ее душе сомнение в собственной неуязвимости. Похоже, его ухищрения могут одержать верх над ее принципами.
Если бы Клер действительно была такой женщиной, какой ее видели другие, у нее достало бы сил устоять перед искушением. Но в том-то и дело, что она совсем не та, за кого ее принимают.
Всю жизнь она старалась убедить окружающих в своей истовой набожности: образцовая методистка, неизменно помогающая немощным, больным, утешающая тех, кто оказался в беде. И притворство было успешным: никто ни разу не усомнился в ее вере.
Однако в глубине души Клер со стыдом сознавала, что она — не что иное как самозванка. Ей ни разу не довелось испытать духовного общения с Богом, которое составляло суть методистского вероучения. Ни разу не познала она экстаза божественной благодати, хотя нередко замечала его в других.
Она держала эту свою несостоятельность в глубокой тайне и не говорила о ней никому: ни своему отцу, который полагал, что ее душа так же открыта Богу, как и его собственная, ни старосте группы, своему духовному наставнику.
Но она искренне верила в то, что миром правит божественный промысел, что лучше быть добрым, чем злым, что главное в жизни — это служение людям. И она всегда верила — ей необходимо было в это