Не может быть, чтобы вы говорили серьезно, — нервно пробормотала Клер.
— Ах, Клер, как же плохо вы меня знаете! — Сев на камень, он стянул сапоги, затем встал и расстегнул ворот рубашки.
— Надеюсь, пингвинам не придет в голову использовать мою одежду для постройки гнезд — это привело бы моего камердинера в ярость.
Когда он снял с себя рубашку, обнажив мощный торс, Клер, запинаясь, проговорила:
— П-перестаньте. Это неприлично.
— Почему? Пингвины, зебры и все прочие земные твари довольствуются той шкурой, которую дал им Господь Бог. То, что люди всегда закрывают свое тело одеждой, — абсолютно противоестественно. Кстати, в более жарких частях земного шара они этого не делают. — И он со смехом швырнул рубашку на растущую груду сброшенной одежды.
Мускулатура на его груди и плечах была так же красива, как у греческих статуй; но в его теле пульсировала жизнь, отчего оно казалось куда более притягательным, чем самый совершенный античный мрамор. Клер стояла словно парализованная, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, и не могла оторвать взгляда от угольно-черных волос, которые росли у него на груди и мыском сужались на твердом, плоском животе, переходя в темную линию, исчезающую где-то за поясом панталон.
— Неужели вам не хочется присоединиться ко мне? Вода, конечно, холодновата, но ведь солнце греет вовсю, да и пингвиний балет — редкое зрелище, которое можно видеть далеко не каждый день. — Он принялся расстегивать панталоны.
Подхватив юбки. Клер бросилась наутек. На бегу она, задыхаясь и не смея оглянуться, крикнула:
— Я подожду вас возле лошадей! Его смех звенел в ее ушах, даже когда она вбежала в рощу.
Клер продолжала мчаться со всех ног, пока озеро не скрылось из вида, потом остановилась и с колотящимся сердцем прислонилась к стволу дерева. Пытаясь отдышаться, она вдруг сделала поистине ужасающее открытие.
Она хотела — очень хотела — остаться и увидеть его обнаженное тело.
Ее ногти впились в дерево так отчаянно, что из-под них посыпалась кора. Как, каким