совершал. Но он никогда ничего не хотел так сильно.
Голосом, резонирующим в высоких сводах, священник произнес:
– Я объявляю вас мужем и женой.
В легком зеленом платье, которое она надевала на вечеринку в Лондоне, Рейн выглядела потрясающе. Такой красивой невесты Кензи не доводилось видеть. Но она вся трепетала, когда он поцеловал ее. Обняв ее, он нежно поглаживал блестящие янтарные волосы, пока она не успокоилась.
– Мы сделаем это, Рейни. Потому что оба хотим этого.
Улыбнувшись дрожащими губами, она подала ему руку, и они вышли из церкви навстречу репортерам и зевакам. На улице собралась целая толпа. По-видимому, дама из административного центра и настоятель церкви успели обзвонить репортеров на радио и телевидении, а также своих друзей и знакомых.
Проклиная свою известность, Кензи обнял жену за плечи, прокладывая путь через толпу к машине.
– Вы неправильно задаете вопрос. Нужно было бы спросить, как мне удалось уговорить самую прекрасную и умнейшую женщину в северном полушарии стать моей женой, – отвечал он на ходу одному из репортеров. – А ответ простой – мне сказочно повезло.
Рейни ахнула, когда особенно наглый газетчик, пробиваясь к Кензи с микрофоном в руках, оттолкнул ее в сторону, при этом смяв букет, который она прижимала к груди.
– Где вы прятались всю неделю?
Не видя причин отвечать на грубость, Кензи оставил вопрос без внимания и обратился к журналистке с более деликатными манерами. Толпа стояла перед ними стеной, Рейн не знала, как быть дальше. Кензи, чей опыт общения с прессой был гораздо больше, расчищал дорогу свободной рукой, исподтишка отпихнув в сторону нагрубившего репортера.
– Не останавливайся, – шепнул он Рейн. – Если мы задержимся, нам от них не отделаться.
Она кивала, пытаясь ответить на вопрос, как им работалось вместе в «Пурпурном цветке». Когда им удалось пробраться к машине, вдруг откуда ни возьмись над их головами поплыло облако мыльных пузырей: проделка молоденьких фанаток, хохочущих от радости при виде своих кумиров.