него, набросилась на помощника звукооператора:
– Убирайтесь с площадки. Сейчас же!
Парень растерянно мямлил:
– Но… я… но…
– Это не ваше дело – оценивать труд актеров, – продолжала она. – Если вы думаете работать в кино, вам стоит запомнить это. А сейчас уходите!
Парень исчез под общее молчание. Даже его босс, главный звукооператор, не выказал протеста. Режиссер имеет право осадить наглеца, и Рейн доказала всей группе, что у нее есть все основания быть руководителем. Но что-то надо было срочно предпринять, дело не двигалось.
Кензи поднялся со своего места:
– Кто-нибудь снимет с меня эти проклятые веревки? Нужно сделать перерыв.
Взглянув на него, Рейн кивнула:
– Скотт прав. Перерыв десять минут.
Второй режиссер Билл Мериуэзер объявил перерыв всей группе. Кензи повернулся к Шарифу:
– Пойдем прогуляемся. Нужно размять ноги.
Шариф поплелся за ним с видом овечки, предназначенной на заклание. Они шли рядом, и Кензи свернул в сторону от площадки. Стоило сделать дюжину шагов – и они оказались одни, окруженные безмолвным каньоном.
Шариф опустил голову, словно шел через минное поле. Несмотря на высокий рост и бороду, которая делала его на экране старше, он был еще очень молод. Лет двадцать, подумал Кензи.
– Это твой первый фильм? – спросил он, стараясь завязать разговор.
– Да, сэр. Я окончил Центральную школу декламации и драматического искусства прошлой весной. У меня есть несколько небольших работ на телевидении и скромный сценический опыт, но это совсем не похоже на то, что здесь. – Хотя он в роли Мустафы использовал акцент, его обычная речь, как и у Кензи, хранила легкий английский выговор.
Кензи не сомневался, что в одной из лучших театральных студий Лондона Шариф прошел хорошую школу. Черт побери, думал он, как бы помочь молодому человеку избавиться от зажима? Шариф прервал его мысли:
– Извините, мистер Скотт. Я думал, что прекрасно знаю роль, но… – Он беспомощно развел руками.
– Тебя пугает, что ты снимаешься в Голливуде?
– Не только. – Шариф сглотнул