стало непроницаемым.
– Это был удивительный человек. Но к великому сожалению, он все время разрывался между представлением о прекрасном и пагубной страстью, преодолеть которую был не в силах.
Она метнула на него быстрый взгляд.
– Ты говорил, что у вас никогда не было физического контакта.
– Да, не было. – Он отвернулся, ясно показывая, что больше не хочет говорить об этом.
Она сменила тему:
– Когда ты идешь по лабиринту, то ощущаешь прилив энергии, приближаясь к центру?
– Я еще не ходил по нему. – Откусив сандвич, он задумчиво жевал, прежде чем продолжить. – Я подожду, пока не закончу.
– Почему? Когда на земле уже выложен контур, ты мог бы ходить хотя бы раз в день.
– Это… трудно объяснить… – сказал он задумчиво. – Надеюсь, что чем больше я оттягиваю этот момент, тем сильнее будет желаемый эффект, когда я закончу. О Господи, мне так необходим покой!
Она отложила сандвич, насторожившись.
– Кензи, я не уверена, что нам следует ограничиться лабиринтом. Может быть, стоит подумать о более сильных методах?
Он помрачнел.
– По всей вероятности, ты обсуждала это с Маркусом? Не засунуть ли меня в дорогую клинику, где высокооплачиваемые доктора станут пичкать меня транквилизаторами?
– Маркус как-то предложил нечто подобное, но я сказала, что только через мой труп. – Она жадно глотала лимонад, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. – Никаких лекарств, никаких действий без твоего согласия. Но есть же нечто среднее между ничегонеделанием и лечением в дорогой психиатрической клинике?
Он бросил остаток сандвича Хэмбони, затем начал беспокойно ходить взад и вперед вдоль изогнутой тропы лабиринта. Она чувствовала, что он напряжен, как натянутая тетива.
– Бог свидетель, что я думал об этом, но не собираюсь делиться своими проблемами даже с самым что ни на есть знаменитым психиатром, Рейни. Я никому не смогу объяснить, что я чувствовал, будучи Джейми Маккензи. Воспоминания вырвались из моей памяти, как все зло мира из ящика Пандоры, опасные, как ядовитые змеи. И теперь