Долго она просто смотрела на языки пламени, ни о чем не думая.
Ей надо было поговорить с кем-то из нормальной, прежней жизни. Она набрала номер брата. Он поднял трубку на втором гудке.
– Том? Это я.
– Ну как ты, солнышко?
Слезы навернулись у нее на глаза при звуках его голоса и обращения их детства. Она скинула туфли и свернулась на диване калачиком.
– Господи, что это был за день!
Помолчав, он с болью произнес:
– Я должен был приехать.
Его сомнения и чувство вины заставили ее собраться. Брату было тяжело, а она позвонила не для того, чтобы сделать ему еще хуже.
– Забудь о том, что я сказала. Мы с мамой прекрасно держимся. Все были так добры, церковь оказалась битком набита. Много важных персон, включая мэра, губернатора, двух конгрессменов и одного сенатора. Сэму бы понравилось.
Кейт всегда обращалась к отцу по имени, когда сердилась на него, и поэтому он стал для нее Сэмом с тех пор, как она покинула Балтимор десять лет назад. Она рассказала все, что произошло за день, и перешла уже к добрым пожеланиям людей, которые просили передать привет Тому, когда он, почувствовав, что сестра чего-то недоговаривает, спросил:
– А Донован? Я полагаю, что он там был.
– Он нес покров. Мы немного поговорили при всех. Очень цивилизованно.
Ее брат много времени проводил в хосписе с неизлечимо больным другом, и это позволило ей переменить тему.
– Как там Рэнди?
– Сегодня утром впал в кому. Вряд ли проживет больше, чем день или два. – Том вздохнул. – Он так боялся умереть в одиночестве, бедняга. Этого по крайней мере не произойдет. Нас, добровольцев, с полдюжины, и мы по очереди сидим с ним.
Кейт слышала в голосе брата не только горе, но и смирение. Годы добровольной работы в больнице для умирающих углубили его духовность, сделав для него возможным принять тот факт, что смерть является неотъемлемой частью жизни. И все же она эгоистично пожалела, что Тома нет рядом и она не может успокоиться, обняв его, как было всегда со времени их раннего детства. Она проговорила:
– Сегодня