4.00 долларами. Не густо, но десятка была на победителя. Человек повернулся и посмотрел на Кэтрин.
– У меня было, – сказал он, – 100 долларов на победителя.
Кэтрин не ответила. Она начинала понимать. Победители языков не распускают. Боятся, что их прикончат на стоянке.
После четвертого заезда, выиграв 22.80, он повернулся снова и сообщил Кэтрин:
– Эта у меня тоже была, десять поперек.
Она отвернулась:
– У него лицо такое желтое, Хэнк. Ты видел его глаза? Он болен.
– Он болен мечтой. Мы все больны мечтой, поэтому-то мы и здесь.
– Хэнк, пойдем, а?
– Ладно.
В ту ночь она выпила полбутылки красного вина, хорошего красного вина, и была печальна и тиха. Я знал, что она сопоставляет меня с ипподромным народом и с толпой на боксе – так и есть, я с ними, я один из них. Кэтрин знала, что во мне живет что-то нездоровое, в смысле того, что здоров тот, кто здорово поступает. Меня же привлекает совсем не то: мне нравится пить, я ленив, у меня нет бога, политики, идей, идеалов. Я пустил корни в ничто; некое несуществование, и я его принимаю. Интересной личностью так не станешь. Да я и не хотел быть интересным, это слишком трудно. На самом деле, мне хотелось только мягкого, смутного пространства, в котором можно жить, и чтоб меня не трогали. С другой стороны, когда я напивался, то орал, чудил, совершенно отбивался от рук.
Один род поведения не подходит к другому. Мне все равно.
Ебля в ту ночь была очень хороша, но в ту же ночь я ее и потерял. Ничего не мог с этим сделать. Я скатился и вытерся простыней, пока она ходила в ванную. Где-то вверху полицейский вертолет кружил над Голливудом.


39

На следующий вечер зашли в гости Бобби и Валери. Они недавно переехали в мой дом и теперь жили через двор от меня. На Бобби была рубашка плотной вязки. Всё всегда сидело на Бобби идеально: брюки хорошо пригнаны и какой надо длины, ботинки правильные, а волосы уложены. Валери тоже одевалась модово, но не так осознанно. Люди звали их «куколками Барби». С Валери всё было нормально,