было 25, я жил с 35-летней.
– И как?
– Ужасно. Я влюбился.
– А что ужасного?
– Она заставляла меня ходить в колледж.
– И это ужасно?
– Это не тот колледж, о котором ты думаешь. Она там была всеми преподами сразу, а я – студенчеством.
– Что с нею стало?
– Я ее похоронил.
– С почестями? Ты ее сам убил?
– Ее кир убил.
– Веселого Рождества.
– Еще бы. Расскажи мне о своих.
– Я пас.
– Слишком много?
– Слишком много, однако, слишком мало.
Тридцать или 40 минут спустя в дверь постучали. Сара встала и открыла. Внутрь вошел символ секса. В самый что ни на есть канун Рождества.
Понятия не имел, кто она такая. В обтягивающем черном прикиде, а огромные груди ее, казалось, вот-вот вырвутся из лифа платья на волю. Величественное зрелище. Я никогда не видел таких грудей, вот так вот оформленных, – разве что в кино.
– Привет, Хэнк!
Она меня знала.
– Я Эди. Ты встречался со мной у Бобби как-то ночью.
– О?
– Ты что, слишком пьян был и не помнишь?
– Здорово, Эди. Это Сара.
– Я Бобби искала. Подумала, может, он у тебя.
– Сядь выпей с нами.
Эди села в кресло справа от меня, очень близко. Ей было лет 25.
Она зажгла сигарету и отхлебнула из стакана. Каждый раз, когда она перегибалась над кофейным столиком, я был уверен, что это произойдет, я был уверен, что эти груди выскочат. И боялся того, что могу сделать, если они выскочат. Я этого просто не знал. Я никогда не был человеком грудей, я всегда был человеком ног. Но Эди действительно знала, как это делать. Я боялся и искоса поглядывал на ее груди, толком не понимая, чего мне хочется – чтобы они выпрыгнули, или чтобы остались.
– Ты встречался с Мэнни, – сказала она мне, – ну, у Бобби?
– Ага.
– Мне пришлось дать ему под зад коленом. Слишком, блядь, ревнивый был. Даже нанял частного мудака за мной шпионить! Нет, ты представь!
Просто мешок с говном!
– Ага.
– Ненавижу мужиков-попрошаек! Ненавижу лизоблюдов!
– Хорошего человека в наше время трудно найти, – заметил я. – Песня такая есть. Со Второй Мировой войны.