расходилось во многих, многих экземплярах, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, издавалось и продавалось средне, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, издавалось и расходилось очень слабо, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, вообще никогда не издавалось, и у него не было денег, чтобы напечатать это самому, то он считал себя истинно великим. Истина, однако, заключалась в том, что величия там было очень мало. Оно было почти несуществующим, невидимым. Но можете быть уверены – у худших писателей больше всего уверенности и меньше всего сомнений в себе. Как бы то ни было, писателей следовало избегать, но это почти невозможно. Они надеялись на какое-то братство, на какое-то бытие вместе. Это не имело ничего общего с писанием и никак не помогало за пишущей машинкой.
– Я спарринговал с Клэем, прежде чем он стал Али, – говорил Морзе. Морзе наносил удары по корпусу и финтил, танцевал. – Он был довольно неплох, но я его обработал.
Морзе боксировал с тенью по всей комнате.
– Посмотрите на мои ноги! – говорил он. – У меня клевые ноги!
– У Хэнка ноги лучше, чем у вас, – сказала Тэмми.
Будучи известным своими ногами, я кивнул.
Морзе сел. Ткнул бутылкой пива в сторону Сэди.
– Она работает медсестрой. Она меня содержит. Но я когда-нибудь своего добьюсь. Они обо мне еще услышат!
Морзе на чтениях никогда бы не понадобился микрофон.
Он взглянул на меня.
– Чинаски, ты один из двух или трех самых лучших поэтов, из еще живущих. У тебя в самом деле всё получается. У тебя крутая строка. Но я тоже тебя догоняю! Давай, я тебе свое говно почитаю. Сэди, подай мои стихи.
– Нет, – сказал я, – подожди! Я не хочу их слушать.
– Почему, чувак? Почему нет?
– Сегодня и так было слишком много поэзии, Морзе. Мне хочется просто прилечь и забыть о ней.
– Ну, ладно… Слушай, ты никогда не отвечаешь на мои письма.
– Я не сноб, Морзе. Но мне приходит 75 писем в месяц. Если б я на них отвечал, то больше ничем бы не занимался.
– Спорим,